2025 декабрь

Холин (витамин B4) — водорастворимое биологически активное вещество, которое является предшественником нейромедиатора — ацетилхолина и участвует в синтезе незаменимой аминокислоты — метионина. Соединение было открыто немецким биохимиком Адольфом Штреккером в 1849 году, и к настоящему времени его функции в организме изучены достаточно хорошо.

Справка. Метионин — незаменимое вещество, которое участвует в бесчисленном множестве биохимических процессов: от поддержки иммунитета и обезвреживания токсинов до «строительства» новых клеток.

ХОЛИН содержится в достаточном количестве только в животных продуктах! Лидеры: яйца (желток), печень, мясо и рыба и чуть меньше холина в бобовых, но он там тоже есть. При термической обработке часть холина разрушается, но не весь. Если готовить на пару или запекать, то до 90% холина можно сохранить.

Почему эксперт вдруг решил написать про холин?

Биологическая роль. Как и другие витамины группы B, холин участвует во многих биохимических процессах и синтезе необходимых для организма веществ, но наиболее важное значение он имеет для нервной и сердечно-сосудистой систем организма, а также печени.

Функции в нервной системе. Холин синтезируется в печени из фосфатидилхолина и поступает в организм с продуктами питания. Под воздействием фермента холинацетилтрансферазы в аксонах из холина и ацетилкофермента-А образуется нейромедиатор и нейромодулятор — ацетилхолин, который является главным регулятором базальной холинергической системы. Он отвечает за нервно-мышечную передачу импульсов двигательными нейронами, а в центральной нервной системе выполняет функции стабилизатора:

• активирует головной мозг, когда необходимо действовать боле активно в процессе обучения у студентов;
• тормозит передачу импульсов, если нужно сосредоточиться в принятии решения при стрессовых ситуациях;
• отвечает за нейропластичность, внимание, память и абстрактное мышление при принятии решения в процессе обеспечения жизнедеятельности в условиях чрезвычайных ситуаций.

Ацетилхолин играет особо важную роль в процессе обучения, формировании памяти, а также умственной деятельности, требующей высокой концентрации внимания. Активная работа головного мозга, например, при подготовке к зачетам и экзаменам или годовому отчету, приводит к повышению уровня ацетилхолина, и, наоборот, отсутствие активной мыслительной деятельности способствует разрушению нейромедиатора.

Недостаток витамина B4 в организме может приводить к ухудшению памяти, внимания и мышления, что подтверждается результатами исследований. Так, несколько обсервационных исследований обнаружили связь между концентрацией холина в плазме крови и когнитивными способностями у взрослых людей.

В наблюдательном исследовании с участием 2200 пациентов в возрасте 70–74 лет люди с концентрацией свободного холина в плазме ниже 8,4 мкмоль/л имели худшую сенсомоторную скорость, скорость восприятия, исполнительные и когнитивные способности, чем люди с уровнем холина выше 8,4 мкмоль/л.

В другом исследовании с участием 1400 пациента в возрасте 36–83 лет было установлено, что те, кто потреблял более высокое количество холина, обладали лучшей вербальной и зрительной памятью.

Уровень холина и его метаболитов в организме влияет на концентрацию гомоцистеина — цито- и нейротоксичной аминокислоты. Доказано, что недостаточное поступление холина способствует развитию гипергомоцистеинемии — метаболического расстройства, которое является фактором риска сердечно-сосудистых патологий, заболеваний (ССЗ)

Сердечно сосудистые заболевания (ССЗ). Уровень холина и его метаболитов в организме влияет на концентрацию гомоцистеина — цито- и нейротоксичной аминокислоты. Доказано, что недостаточное поступление холина способствует развитию гипергомоцистеинемии — метаболического расстройства, которое является фактором риска сердечно-сосудистых патологий.

ВА то же время гипергомоцистеинемия влияет на все патологические процессы, ведущие к формированию атеросклеротических бляшек, может приводить к атеросклерозу и артериальной гипертензии, которые в свою очередь могут осложняться стенокардией, инфарктом, инсультом и другими кардиоваскулярными нарушениями.

Клинические исследования показывают, что у пациентов, страдающих атеросклерозом, определяется сниженное поступление холина в организм. При этом установлено, что дополнительный прием витамина B4 способствует снижению риска развития ишемического инсульта, а совместный длительный прием холина и бетаина снижает риск смертности от ССЗ.

Известно, что печальную статистику заболеваний (по данным авторитетной ВОЗ), заканчивающихся смертью пациента, возглавляют ССЗ. Практически незаметные на первых порах симптомы болезней сердца в итоге заканчиваются приступом с вероятностью летального исхода в более чем 50%.

Если речь не идет о врожденных дефектах сердечно-сосудистой системы, то главным инструментом борьбы с недугом выступают профилактика и периодические консультации у кардиолога. И если с осмотром у врача практически нет проблем, то задача избежать факторы риска для мужчин трудоспособного возраста до сих пор остается практически невыполнимой. Основные провокаторы заболевания сердца у мужчин являются:

• избыточный вес
• курение
• низкий уровень физической активности
• злоупотребление алкоголем
• неправильное питание

Для многих все эти факторы становятся обычной составляющей проведения выходных после рабочих будней. В связи с этим число смертей от ССЗ среди мужчин в России по статистике в 2 раза превышает аналогичные показатели для США, в 4 раза – для Франции и почти в 4,5 раза для Японии. Но если смерть от сердечно-сосудистых заболеванийявляется самой распространенной напастью во всем мире, то почему опасаться ее должны именно мужчины?

Во-первых, потому что Россия в этом году стала лидером по смертности от этих болезней.

Во-вторых, из-за ужасающей эпидемии в нашей стране ишемическая болезнь сердца (ИБС), инсультов и артериальной гипертонии именно среди мужчин старше 40 лет. Говорят, статистика – вещь упрямая, а согласно ее цифрам, только от инфаркта миокарда в РФ ежегодно умирает вдвое больше представителей сильного пола, чем женщин.

Давид Георгиевич Иоселиани — советский и российский учёный, кардиолог, доктор медицинских наук; профессор констатирует, что за минувшие 15 лет в стране изменилась диагностика сердечно-сосудистых заболеваний. Не только в Москве и в больших городах. Но надо быть честными до конца. В последний год обеспечение стало несколько хуже, или оно затягивается. Не знаю, как в других учреждениях, но мы до сих пор не получили финансирование на оказание высокотехнологичной медицинской помощи (ВМП). А это основное, за счет чего мы выполняем высокотехнологичные операции.

Пациенту нет дела до того, кто, что и как решает. Ему лечиться надо. Вот проверили первичную участковую терапевтическую службу. Оказывается, 40 процентов из тех, кто в ней задействован, понятия не имеют о том, как проводить диспансеризацию. От кого, от чего зависит их грамотность?

Эксперт эндокринолог утверждает, что это прежде всего зависит от организации медпомощи на месте, от руководства органа исполнительной власти субъекта и руководителя конкретного учреждения. Не должен министр лично контролировать участкового терапевта в поселке, ход диспансеризации в нем. Хотя эти вопросы в минздраве на контроле. Мы не занимаемся подготовкой кадров, повышением квалификации. Каждый американский врач, сколько бы ему лет ни было, пока он не ушел на пенсию, должен иметь в своей книжечке, которую он сам ведет, 500 часов непрерывного образования ежегодно. Ежегодно! Знаете, как это делается? Он посещает конференцию — и записывает себе два часа. Он пишет статью — примерно известно, сколько часов на это тратится. Он делает доклад — и это известно. И никто его не проверяет, кроме того, когда он раз в три года попадает на комиссию. Он показывает свою книжечку учета. И если у него там есть, что называется, «сокрытие», он может лишиться диплома. линия государственная состоит в том, чтобы здравоохранение развивалось. Развивалось по пути специализированной помощи.

Это надо понять. Люди не умирают от простуды. Люди умирают от инфаркта, от инсульта, от рака… И для того, чтобы люди случайно не умирали, нам нужно сделать какие-то простые вещи. Во всем мире за это отвечает профессиональное сообщество. Общество кардиологов, сердечно-сосудистых хирургов. То есть коллеги определяют, выдавать лицензию, или отбирать.

Влияние на печень. Печень является центральным органом, ответственным за метаболизм холина. Установлено, что у людей, потребляющих недостаточное количество витамина B4, развивается повреждение и ожирение печени. Клинические исследования показывают, что у пациентов, страдающих атеросклерозом, определяется сниженное поступление холина в организм. При этом установлено, что дополнительный прием витамина B4 способствует снижению риска развития ишемического инсульта, а совместный длительный прием холина и бетаина снижает риск смертности от сердечно-сосудистых патологий. Точные механизмы, связывающие холин, метаболические нарушения и неалкогольную жировую болезнь печени (НАЖБП) до конца не выяснены, но результаты исследований показывают, что дополнительный прием биодобавок с витамином B4 оказывает положительное влияние на функции печени, а также снижает риск развития неалкогольного стеатогепатита и НАЖБП^.

Многие пациенты, которые наблюдаются по диетологии, в своих рекомендациях отмечают достаточное количество таких продуктов как: яйца с желтком, мясо, птица, рыба, бобовые. Белок мы есть должны обязательно, вроде многие слышали, но не все понимают зачем

Специалисты эксперты эндокринологии утверждают, что одна из причин (не самая главная, конечно, потому что главная — это про мышцы, незаменимые аминокислоты и пр.), но очевидная, которая идет нам бонусом для будущей жизнедеятельности — это не пустить к себе в голову старика Альцгеймера. Зачем он нам с вами нужен, согласитесь, что после 70лет + у нас и без него много, чего нового появляется.

От болезни Альцгеймера и так никто не застрахован: 25% людей в возрасте 85-89 лет имеют деменцию и БА (Болезнь Альцгеймера). А доклиническая заболеваемость в возрасте 70 лет уже 8%

Холин наш организм может синтезировать сам, но с трудом. Суточная рекомендованная норма холина — 0.5 гр. (Это 1 -2 яйца в день, хотя бы 5 дней в неделю). Передозировка нам тоже не нужна. Можно делать яичницу с 1-2 желтками и 3 белками, например. Если вы не переносите яйца и не любите мясо /рыбу, тогда добавляйте в рацион 1-2 капсулы в день лецитина подсолнечного.

Мы стареем, это неизбежный факт. Но стареть особенно плохо, на фоне ожирения, инсулинорезистентности (которая усугубляет нейродегенерацию), а там и БА. А вот холин принимает участие в работе нервной системы, снижает инсулинорезистентность, и защищает от БА. Учёные из Аризоны набрали когорту пациентов с разными когнитивными нарушениями. Оказалось, что меньше всего холина у участников с ожирением. Чем меньше холина, тем выше процент жира в организме. Но это еще не все. Чем ниже уровень холина, тем выше был уровень когнитивных нарушений. Это связали в том числе с тем, что пожилые люди осознанно уводят себя в ограничения, боязни высокого холестерина. А холин, в том числе и в яичном виде снижает не только уровень холестерина, но и концентрацию гомоцистеина, свободных и триглицеридых жиров.

Только не нужно воспринимать результаты исследования утрированно. Нам нужна мера во всем. 5 -7 шт. яиц в неделю этого уже вполне достаточно.

Функции метионина. Благодаря метионину организм получает достаточное количество серы — вещества, которое участвует в синтезе других аминокислот, помогает обеспечивать клетки энергией и защищает их от свободных радикалов (агрессивных «обломков» молекул), поддерживает работу нервной и эндокринной системы.

Схема №1 – Действие свободных радикалов на здоровые клетки

Основные функции метионина:

• создание белков — веществ, которые участвуют в строительстве клеток, поддерживают иммунитет, отвечают за кроветворение, обмен веществ, работу выделительной и эндокринной системы, усвоение витаминов, минералов и лекарств, помогают пище перевариваться, а мышцам — сокращаться;
• метилирование — биохимический процесс, который помогает клеткам управлять своими генами. Это как «выключатель» или «регулятор громкости», позволяющий менять активность генов;
• синтез креатина — вещества, которое обеспечивает энергией клетки мышц и головного мозга. Благодаря креатину выносливость и мышечная сила растут, а память и внимание улучшаются;
• синтез глутатиона — мощного антиоксиданта, который защищает клетки от повреждений свободными радикалами;
• выведение токсинов — благодаря метионину вредные вещества легче выходят из организма;
• защита печени — метионин помогает вывести из неё вредные вещества и предотвращает накопление жира в клетках органа;
• синтез полиаминов — органических веществ, которые поддерживают деление и рост клеток, защищают ДНК от повреждения;
• синтез нейротрансмиттеров — веществ, которые передают сигналы между нервными клетками. Некоторые из них, например, серотонин и дофамин, помогают улучшить настроение и нормализовать сон;
• поддержка иммунитета.

Рекомендации

Суточная норма метионина

Суточная норма метионина составляет примерно 10–15 мг на 1 кг веса, то есть в среднем от 700 до 1 000 мг в день.

Негативные факторы, которые могут повлиять на суточную норму метионина:

• возраст: детям и подросткам нужно больше метионина, так как они активно растут;
• пол: у мужчин выше мышечная масса, поэтому им требуется больше аминокислоты;
• состояние здоровья: при хронических заболеваниях печени и почек может требоваться больше метионина;
• уровень физической активности: чем интенсивнее нагрузки, особенно студентам во время интенсивного учебного процесса с использованием современной цифровизации и ИИ тем больше нужно метионина;
• диета: из-за ограничений в питании, например, при вегетарианстве или веганстве, с пищей поступает меньше метионина.

Можно сделать вывод. Мы всегда, если что-то не так, начинаем советоваться, звонить тому, сему, даже когда инфаркт. Это в немалой степени продиктовано недоверием к врачам: они и безобразные, они и взяточники… Не замечаем, не признаем, что не они, а настоящие специалисты, самоотверженные труженики делают погоду в охране здоровья. Надо менять идеологию, менять и отношение к здравоохранению. Дороже здоровья ничего нет. И пока мы этого не осознаем на личном, на государственном уровне, ситуация, в том числе с болезнями сердца и сосудов, не изменится.

Л.Н. Романченко
кандидат военных наук, доцент,
доцент кафедры «Безопасность жизнедеятельности»
Финансовый университет при правительстве РФ

При пожаре в торговом центре главную опасность представляет не сам огонь, а паника и дезориентация людей. Статические схемы эвакуации часто оказываются бесполезными, если основные выходы заблокированы дымом или огнем. Интеллектуальные системы на основе искусственного интеллекта (далее – ИИ) способны динамически управлять потоками людей, рассчитывая безопасные маршруты в реальном времени и направляя их с помощью умных указателей.

Технология работает по принципу адаптивной маршрутизации: сеть камер и датчиков анализирует заполненность помещений, направление движения толпы, задымленность и температуру. Алгоритмы ИИ каждые 10-15 секунд пересчитывают оптимальные пути к выходам, избегая зон опасности и предотвращая образование давки. Эти маршруты транслируются на светодиодные табло, динамические световые указатели на полу и стенах, а также на смартфоны посетителей через push-уведомления.

Эффективность системы доказана экспериментально: в тестах, проведенных в Европейском университете пожарной безопасности, «умная» эвакуация сократила время полного освобождения торгового центра на 25-30% по сравнению с традиционными методами. Особенно важно, что система может идентифицировать маломобильных людей (пожилых, родителей с колясками) и предлагать им индивидуальные маршруты с учетом лифтов или запасных выходов.

Технические требования к системе включают: автономные источники питания, защищенные каналы связи, резервирование датчиков и вычислительных модулей. Современные технологии позволяют создавать такие комплексы с гарантией работы в экстремальных условиях до 2-3 часов. Стоимость оснащения среднего торгового центра (50 000 кв. м) составляет 15-25 млн рублей, что сопоставимо с затратами на стандартную систему пожаротушения.

Экономическая целесообразность для владельцев ТЦ очевидна: кроме выполнения требований законодательства, это возможность снизить страховые взносы на 15-20%, избежать многомиллионных исков в случае трагедии и повысить привлекательность объекта для арендаторов. В перспективе 5-7 лет такие системы могут стать обязательным стандартом для всех объектов массового пребывания людей, создав новый сегмент рынка безопасности объемом до 50 млрд рублей в год.

При крупных чрезвычайных ситуациях руководители сталкиваются с информационной перегрузкой: одновременно поступают данные с датчиков, сообщения от очевидцев, сводки от подразделений и метеопрогнозы. Человеческий мозг физически не способен объективно обработать такой объем разнородной информации за ограниченное время. Системы на основе искусственного интеллекта (далее – ИИ) решают эту проблему, анализируя тысячи входных параметров и выдавая обоснованные рекомендации за секунды.

Практические результаты впечатляют: внедрение ИИ-платформ в управление ЧС позволяет сократить время на оценку обстановки на 40-60%, повысить точность прогнозов развития ситуации до 85% и оптимизировать распределение ресурсов на 30%. Например, в Японии система на основе машинного обучения предсказывает последствия землетрясений с точностью 78%, автоматически формируя рекомендации по эвакуации и первоочередным действиям спасателей.

Ключевые технологические компоненты включают: обработку естественного языка для анализа сообщений в соцсетях и экстренных вызовов, компьютерное зрение для оценки повреждений по фото и видео с дронов, нейросетевые модели для прогнозирования распространения пожаров, паводков или химических загрязнений. Основные вызовы внедрения — необходимость обучения систем на релевантных данных (требуются оцифрованные архивы прошлых ЧС), обеспечение кибербезопасности и устойчивости работы в условиях нарушенной инфраструктуры, психологическое принятие решений ИИ операторами. Решением может стать поэтапное внедрение с сохранением человеческого контроля на критических этапах.

Финансовые расчеты показывают, что создание федеральной ИИ-системы поддержки принятия решений для ЧС потребует 15-20 млрд рублей, но потенциальная экономия от предотвращения или минимизации последствий одной крупной катастрофы может в десятки раз превысить эти затраты. Кроме того, такие технологии могут быть адаптированы для смежных областей — от логистики до градостроительства. а экономия на компенсациях и восстановлении многократно превысит затраты на их внедрение.

Мировая экономика входит в финал 2025 года в состоянии, которое точнее всего описывают словами «дорого и медленно». Деньги подорожали — ставки крупнейших центробанков держатся существенно выше нулевых уровней 2010‑х, а риски оцениваются гораздо жёстче. При этом глобальный рост застрял в коридоре около 3% в год — это заметно ниже «золотых» 2000‑х, когда мир прибавлял 3,6–3,8%. Главный сдвиг не столько в цифрах, сколько в архитектуре: усиливается раскол на экономические и технологические блоки, а факторами первого порядка становятся геополитика, демография и климатическая повестка.

По оценкам МВФ и Всемирного банка, в 2023–2024 годах мировая экономика росла на уровне 3–3,2% в год и в 2025‑м остаётся примерно там же. США после повышения ставки ФРС до 5,25–5,50% годовых удерживают рост около 2–2,5% при инфляции 2,5–3%, подтверждая статус «якоря устойчивости». Еврозона, наоборот, балансирует на грани стагнации: в 2024‑м её рост менее 1%, прогноз на 2025‑й — порядка 1,3–1,5%. Германия и Италия расплачиваются за проседающую промышленность, высокую стоимость энергии и старый долг. Китай замедлился до 4,5–4,7% в 2024 году и рискует опуститься к 4–4,5% в 2025‑м: кризис в недвижимости, закредитованные регионы и демографический перелом заставляют Пекин болезненно перестраивать модель. На этом фоне Индия с ростом 6,5–7% становится главным «новым мотором» глобального спроса: сюда переносятся производства по схеме China+1, сюда же перетекает капитал в поисках комбинации молодого населения и растущего рынка. Развивающиеся страны в среднем показывают 4–4,5%, но за средним скрываются те, кто выигрывает от сырьевого цикла и реиндустриализации, и те, кто задыхается от долга и высоких ставок.

Ставки за два-три года превратились в новый глобальный фильтр. ФРС после самого жёсткого за 40 лет цикла ужесточения не спешит возвращаться к нулю: даже в мягких сценариях речь идёт о 3–4% годовых, а не о символических 0–1%. Европейский ЦБ держит похожий коридор 3–4%, лишь осторожно говоря о снижении при устойчивом охлаждении инфляции. Эпоха, когда под почти бесплатный кредит можно было запускать любые длинные проекты, закончилась. На этом фоне долговой вопрос выходит на первый план. Совокупный мировой долг уже превысил 320% мирового ВВП, и каждая десятая доля процента по ставке превращается в десятки миллиардов долларов дополнительных расходов на обслуживание. Доцент Финансового университета при Правительстве РФ С.М. Григорьев справедливо отмечает, что переход от мира «почти бесплатного долга» к миру «дорогих и избирательных денег» меняет всю архитектуру — от бюджетной политики до корпоративных стратегий. Если раньше рефинансирование под ноль казалось почти автоматическим, то теперь инвесторы и кредиторы куда внимательнее считают страновой и отраслевой риск.

Инфляционный всплеск 2021–2022 годов в развитых странах в целом погашен, но не без остатка. США и еврозона вернулись к траектории 2–3% в год, Великобритания живёт с чуть более высокой инфляцией, Япония — впервые за долгое время с устойчивыми около 2%. Для центробанков это игра на тонкой грани между риском повторного разгона и опасностью «задушить» рост чрезмерно жёсткой политикой. Всё больше экспертов, включая российских, говорят о вероятной «новой норме» — инфляции ближе к 2,5–3%, а не догматическим 2%. Энергопереход, разрыв прежних логистических цепочек, старение населения и рост издержек на обеспечение устойчивости поставок создают постоянное фоновое давление на цены.

Глобализация не исчезла, но стала конфликтной. Вместо логики максимального удешевления и унификации цепочек поставок — логика диверсификации и политической надёжности: важно не только, сколько стоит сырьё и компоненты, но и откуда они приходят и с какими геополитическими рисками связаны. Доля торговли в мировом ВВП застыла в коридоре 56–58% после пиков начала 2010‑х, при этом усиливается регионализация: Азия всё чаще торгует внутри Азии, Северная Америка — с соседями, Европа старается сокращать зависимость от критичных поставщиков в потенциально конфликтных зонах. Параллельно меняется технологическая карта: искусственный интеллект, полупроводники, телеком, кибербезопасность и оборонка становятся инструментами стратегического суверенитета. Инвестиции в ИИ уже исчисляются десятками миллиардов долларов в год и могут достигнуть 300–350 млрд к концу десятилетия, но распределяются они неравномерно: США, Китай и ЕС выстраивают собственные экосистемы с разными правилами обращения с данными и уровнями регулирования. Это повышает издержки компаний, работающих сразу в нескольких блоках, и вынуждает их учитывать санкции и экспортный контроль как постоянную данность.

Россия на этом фоне — особый случай. После внешних шоков 2022 года и переформатирования внешнеэкономических связей экономика перешла к ускоренному, во многом государственно-ориентированному росту. После падения ВВП на 1–2% в 2022‑м в 2023 году он вырос примерно на 3,6–3,8%, в 2024‑м — на 2,6–3%, а на 2025 год МВФ и Всемирный банк прогнозируют 1,2–2%. Цифры выглядят достойно на фоне стагнирующей Европы, но структура роста вызывает споры. Значительную часть роста обеспечивает государственный спрос, включая отдельные направления федеральных расходов и крупные инфраструктурные проекты. По оценкам аналитиков, роль бюджетных стимулов в структуре ВВП заметно увеличилась в 2024–2025 годах. Это поддерживает промышленность и занятость, но усиливает зависимость от бюджетного цикла и внешней повестки и усиливает конкуренцию за финансовые ресурсы на внутреннем рынке, что влияет на стоимость заимствований для частного сектора.

Инфляция остаётся одним из главных внутренних рисков: после почти 12% в 2022 году и 7,4% в 2023‑м рост цен в 2024 году, по предварительным оценкам, составляет 7–8%. Банк России в ответ поднял ключевую ставку до 15–16% годовых. Базовый сценарий на 2025 год предполагает мягкое снижение, но двузначные уровни по-прежнему реальны, пока инфляционные ожидания высоки, а бюджет стимулирует спрос. Для вкладчиков это возвращение привлекательности рублевых инструментов: номинальные ставки по вкладам и облигациям перекрывают официальную инфляцию. Для бизнеса — дорогой кредит, дефицит длинных денег и необходимость жёсткого отбора проектов по окупаемости. Дополняет картину рынок труда с рекордно низкой безработицей в 3–3,5% и дефицитом кадров в промышленности, строительстве и ИТ, что подталкивает зарплаты вверх и повышает риск вторичной инфляции. В перспективе нескольких лет к этому добавится демография: сокращение числа людей трудоспособного возраста и старение населения.

Крупные долгосрочные сюжеты — зелёная трансформация и ИИ — только усиливают неопределённость. Инвестиции в чистую энергетику уже превышают 1,5 трлн долларов в год, а курс ведущих экономик на климатическую нейтральность к середине века означает ужесточение условий для углеродоёмких отраслей и введение механизмов вроде европейского углеродного налога CBAM. Для России, опирающейся на экспорт нефти, газа и энергоёмкой продукции, это одновременно риск и стимул к модернизации. Искусственный интеллект превращается из модного термина в инфраструктуру управления, проектирования и обслуживания; прогнозы о его вкладе в мировой ВВП на уровне 14–15 трлн долларов к 2030‑му выглядят всё более реалистично. Но доступ к ключевым технологиям, чипам и облакам становится зоной геополитического контроля, и для России это значит, что собственные разработки придётся развивать в условиях внешних ограничений.

В совокупности всё это формирует новый ландшафт: мир становится дороже и медленнее, более конфликтным и одновременно более технологичным. Высокие ставки делают любые ошибки в политике и бизнесе существенно затратнее, а внешние факторы и конкуренция в сфере высоких технологий всё сильнее влияют на ключевые экономические решения. В этих условиях, как подчёркивают эксперты Финансового университета при Правительстве РФ, ключевой вопрос для государств, компаний и домохозяйств — не только пережить текущую турбулентность, но и найти своё место в новой архитектуре, чтобы не оказаться на периферии дорогого и высокотехнологичного мира.

В массовой культуре сцена сердечно-лёгочной реанимации давно превратилась в почти гарантированное чудо. Герой падает, звучит тревожная музыка, несколько энергичных надавливаний на грудную клетку, пара вдохов «изо рта в рот» — и уже через минуту он сидит на носилках и отпускает шутки. По оценкам исследователей, выживаемость после непрямого массажа сердца в кино и сериалах превышает 75%. Зрители привыкают к этой картинке и подсознательно транслируют её на реальную жизнь: если делать «как в фильмах», человек, считают многие, почти наверняка выживет.

Однако статистика, которой оперирует медицина, разрушает этот миф буквально по цифрам.

В 2010 году был опубликован масштабный обзор 79 исследований, включивший почти 150 000 пациентов с внебольничной остановкой сердца — то есть когда человеку стало плохо не в реанимации и не на операционном столе, а дома, на улице, в транспорте. Вывод получился отрезвляющим: общий показатель выживаемости за предшествующие три десятилетия практически не изменился и составил всего 7,6%. Это означает, что из 100 человек, у которых случилась остановка сердца вне больницы, до выписки доживают в среднем лишь 7–8.

Если же непрямой массаж сердца начинает делать очевидец — прохожий, родственник, коллега, — шансы действительно растут, но не до «киношных» 75%, а лишь примерно до 10%. То есть плюс несколько спасённых жизней на сотню эпизодов остановки сердца — важный, но всё же весьма скромный прирост. Внутри стационара, где рядом есть врачи, оборудование, препараты, цифры выглядят немного лучше: выживаемость после сердечно-лёгочной реанимации при остановке сердца в больнице составляет около 17%. Но даже это — менее каждый пятый, а не три четверти, как внушает экран.

С возрастом и при наличии тяжёлых хронических заболеваний эти цифры становятся ещё ниже. Чем старше пациент, чем больше у него накопленных диагнозов — сердечная недостаточность, выраженный атеросклероз, онкология, тяжёлые болезни лёгких, диабет с осложнениями, — тем меньше шансов, что сердце удастся не только «завести», но и обеспечить последующую относительно полноценную жизнь.

В 2017 году NPR Health опубликовал материал, в котором биоэтики попытались описать, как именно общество воспринимает сердечно-лёгочную реанимацию. Они пришли к выводу, что в массовом сознании непрямой массаж сердца окружён «аурой мифических масштабов»: отказ начать СЛР в чрезвычайной ситуации люди склонны приравнивать к тому, чтобы не бросить утопающему верёвку. «Сделать хоть что-то» кажется моральным обязательством. Но беда в том, что у этой процедуры есть не только шанс на спасение, но и очень высокая цена — физическая, психологическая, социальная.

Отдельный слой дискуссии — экономический и этический. Доцент Финансового университета при Правительстве РФ С.М. Григорьев обращает внимание, что общество живёт в иллюзии всемогущества медицины: «СМИ и кино создали ощущение, что остановка сердца — это некая техническая неполадка, которую можно устранить правильными нажатиями на грудную клетку. Но медицина всегда упирается в биологические пределы: возраст, сопутствующие заболевания, исходное состояние организма. И чем старше человек, чем тяжелее фон, тем чаще мы имеем дело не с “возвращением к жизни”, а с продлением агонии — иногда очень дорогой и для семьи, и для системы здравоохранения».

Важно понимать: сама по себе сердечно-лёгочная реанимация — это вовсе не мягкая, щадящая процедура. Чтобы сжать грудную клетку взрослого человека на рекомендуемые 5–6 сантиметров с частотой 100–120 компрессий в минуту, спасатель должен действовать с большой физической силой. Это выглядит на экране как техника, но ощущается телом пациента — как травма. Переломы и трещины рёбер считаются почти неизбежным осложнением эффективного массажа сердца. К ним добавляются переломы грудины, повреждения лёгких с кровотечением, рваные раны печени и других органов брюшной полости из‑за передачи давления с грудной клетки внутрь.

Есть и ещё один малозаметный для широкой аудитории эффект, о котором врачи говорят сдержанно. В редких случаях при активных и достаточно эффективных компрессиях кровь начинает в достаточном количестве поступать к мозгу, и человек частично приходит в сознание прямо во время СЛР. Это называется реанимационным или интраоперационным пробуждением. В кинематографе такая сцена выглядела бы как триумф — пациент открывает глаза. В реальности же он зачастую испытывает сильную боль, страх, удушье, но при этом может быть ограничен в движениях и речи, не в состоянии остановить мучительную процедуру.

Травматичность реанимации подтверждается статистикой отдалённых последствий. По данным исследований, только 20–40% пожилых людей, переживших сердечно-лёгочную реанимацию, в дальнейшем способны относительно самостоятельно функционировать: обслуживать себя, передвигаться, жить без постоянной помощи близких или социальных работников. Остальные превращаются в тяжёлых хронических пациентов, нуждающихся в постоянном уходе, дорогостоящей терапии, длительной реабилитации, зачастую так и не возвращаясь к приемлемому качеству жизни.

Особенно резкой выглядит цифра для самой старшей группы: лишь около 2% выживших старше 85 лет после СЛР не имеют значительного повреждения головного мозга. Это означает, что подавляющее большинство в этой возрастной категории платят за «успех» реанимации высокой ценой: деменцией, тяжёлыми когнитивными нарушениями, утратой способности ориентироваться, общаться, принимать решения. Близким в этой ситуации фактически приходится ухаживать за другим человеком — и это уже не тот активный, знакомый им родственник, а тяжёлый пациент с глубокими изменениями личности.

Есть и ещё более неудобная для массового восприятия деталь: по данным некоторых опросов и исследований качества жизни, до половины выживших после непрямого массажа сердца позднее признаются, что сожалеют о том, что реанимацию проводили. Формулировки могут быть разными — от «лучше бы я не выжил» до «если бы я знал, как будет, я бы отказался». За ними стоят хроническая боль, постоянная слабость, страх повторного приступа, потеря самостоятельности, резкое сужение круга занятий и контактов, финансовая нагрузка на семью.

С.М. Григорьев в своих комментариях подчёркивает: «Если смотреть только на медицинскую сторону, мы видим проценты выживаемости. Если добавить экономический аспект, — огромные расходы на реанимацию, интенсивную терапию, последующий уход. Но ключевой вопрос всё равно остаётся этическим: где заканчивается разумная борьба за жизнь и начинается продление страдания, к которому сам человек, возможно, никогда бы не согласился?»

В мировой практике ответом на этот вызов стали различные формы заранее выраженной воли пациента — от специальных распоряжений «не реанимировать» (DNR — Do Not Resuscitate) до расширенных завещаний и планов паллиативной помощи. В этих документах люди заранее фиксируют, какого рода вмешательства они считают для себя приемлемыми в случае тяжёлой, угрожающей жизни ситуации, а от каких хотели бы отказаться. Речь идёт не только о СЛР, но и, например, о переводе на искусственную вентиляцию лёгких, длительном пребывании в реанимации, агрессивной химиотерапии на финальной стадии онкозаболевания.

В России подобная практика только зарождается, но дискуссия в профессиональном сообществе и обществе идёт всё активнее. И эксперты по биоэтике, и экономисты здравоохранения, и представители паллиативной службы сходятся в одном: особенно важно обсуждать эти темы заранее с пожилыми людьми и пациентами с тяжёлыми хроническими диагнозами. Спокойный разговор не в момент кризиса, а задолго до него дает сразу несколько эффектов. Во‑первых, родственники получают ясное представление о том, чего сам человек хочет на финальном этапе жизни: бороться любой ценой или отказаться от наиболее агрессивных вмешательств. Во‑вторых, снимается огромный груз вины с близких, которые в противном случае в реанимации вынуждены принимать судьбоносные решения за несколько минут, под давлением страха и шока. В‑третьих, система здравоохранения получает возможность более рационально распределять ресурсы между действительно перспективными случаями и ситуациями, где шансы минимальны, а риск тяжёлых страданий — максимален.

При этом сами врачи подчёркивают: сердечно-лёгочная реанимация остаётся необходимейшим инструментом экстренной помощи. Для сравнительно молодых пациентов без тяжёлой сопутствующей патологии, при быстрой реакции и наличии обученных свидетелей или бригады скорой, СЛР реально может вернуть к нормальной жизни, работе, семье. Именно поэтому во всём мире продвигаются программы обучения базовым навыкам реанимации для населения: по данным ряда стран Европы, там, где доля людей, умеющих делать СЛР, достигает 60–70% взрослого населения, выживаемость при остановке сердца заметно выше, чем в регионах, где помощь до приезда «скорой» не оказывается вовсе.

Проблема в другом: общественное сознание, подпитанное сериалами и позитивными сюжетами в СМИ, не привыкло видеть тёмную сторону этих вмешательств. В итоге ожидания далеки от реальности — как у самих пациентов, так и у их семей. И пока реанимация воспринимается как «обязанность по умолчанию» в любой ситуации и в любом возрасте, разговор о праве человека выбирать форму своего ухода остаётся табуированным.

Зрелая культура обращения с темой смерти — это не отказ от борьбы за жизнь. Это, скорее, признание того, что у каждой медицинской процедуры есть пределы эффективности и своя цена. В случае сердечно-лёгочной реанимации цена часто выражается не только в потраченных миллионах рублей и часах работы врачей, но и в годах тяжёлой, зачастую бессмысленной жизни для тех, кого «спасли любой ценой». И в чувстве вины у родственников, которые потом годами задают себе вопрос: «Мы ему помогли — или продлили страдания?»

Цифры, которые приводят исследователи, не призваны отговорить от СЛР как таковой. Они о другом: о необходимости честного, неприкрашенного разговора. О том, что шанс в 7–10% — это шанс, а не приговор. Но и о том, что за этим шансом может стоять риск глубокой инвалидизации, утраты личности и сожалений уже спасённого человека. И что, возможно, одно из самых человечных действий — заранее выяснить у близкого, чего он сам хотел бы, когда фильм внезапно сменится реальностью, а за камерой окажутся не режиссёр и звукорежиссёр, а бригада «скорой» и встревоженные родственники.

Григорьев С.М.
Доцент кафедры «Безопасность жизнедеятельности»
Финансового университета при Правительстве РФ